ЭНДИГА. (мой рассказ о лошади).

Опубликовано Одинокий Всадник Анжель в дневнике Дневник Одинокий Всадник Анжель. Просмотры: 415

Эту кобылу я приметила сразу. В золотисто-медном потоке дончаков, буденовских и полукровок, она бежала чуть в стороне - вороная. Табун пошёл в загон, а вороная у самых ворот вскинулась и повернула. "Опять Ведьма дурит!"- сопроводив крепким словцом, сказал табунщик и погнал своего гнедого за бунтаркой. "Сдать её на сосиски, и то больше толку будет",- сказал кто-то. - "Жеребцов отбивает, в руки не даётся. Бешеная, стерва!" И только старый однорукий конюх молча следил за лёгким аллюром вороной кобылицы, поглаживая прокуренную бороду.

Ведьма была бедой конюшни: не знавшая узды четырёхлетка, с бурой от пота и грязи шкурой, со шрамом через всю грудь, со спутанной, усеянной репьями, наполовину обкромсанной гривой. Отросшие копыта не знали подков и походили на изогнутые шлёпанцы, из-за чего правая задняя нога засекала переднюю под путовым суставом, и лошадь временами хромала. Кобыла не подпускала людей. Искромсанная грива свидетельствовала о последней безуспешной попытке облагородить внешний вид бунтарки. "Всё, завтра на мясо пойдёт",- Хозяин конюшни подошёл к нам с минуту назад и наблюдал, как табунщик гоняется за вороной, а та норовит ударить задом его гнедого мерина. - "Толку от неё никакого... Понял, Никитич?" Однорукий старик кивнул. Табунщик, живописно матерясь, повернул назад и скрылся в сумерках конюшни. Все разошлись. Темнело...

"Она людям не верит", - сказал старик. Он так же, как и я, всё ещё смотрел на луг за конюшней, где вороная, успокоившись, щипала траву. "Расскажи, дед",- попросила я. "Гляди, какая она строевая. (Статная, высокая - авт.) А масть? В то лето мы с внуком уже почти закончили её заезжать под седло... Увели кобылку. Угнали... Недели через три она вернулась, с распоротой грудью, с побитой до мяса спиной, с разорванным ртом... Я поехал в табун, что бы поймать её и осмотреть...- Старик выставил культю и горестно вздохнул. - После несчастья уговорил не убивать Ведьму... Тогда её ещё по другому звали, как положено, по отцу и матери - Эндига. Она же племенная, таврёная. Думал тогда, время вылечит нас, меня и её... Но не смог больше на лошадь садиться. Страх прочно засел в старой башке..." Он затянулся, бросил бычок под ноги и молча пошёл прочь. Я смотрела на вороную кобылу, пасущуюся, как ни в чём не бывало в сумерках летнего вечера, и сердцем ощутила какую-то незримую нить, протянувшуюся между мною и искалеченным животным. Может быть, это случилось потому, что и я вот так же однажды не смогла возродить в себе веру в людей...

Рано утром я зашла к старому конюху и уговорила его помочь мне попытаться поймать Эндигу. Тот лишь усмехнулся: "Ну, иди, подойди к ней, если сможешь". И я пошла. Медленно шла по лугу к грациозному силуэту на фоне росистой травы, и светлеющее небо гасило над нами последние звёзды, наполняясь светом надежды... Я не сводила с кобылицы глаз, и она, навострив уши, чутко следила за моими движениями. Но вдруг уши прижались к голове: сигнал "осторожно, я боюсь и злюсь!" Тогда я заговорила с ней. Ласково, ровно, спокойно, чувствуя кожей страх и ненависть лошади к жестоким и коварным двуногим. Ближе... ближе... Я почувствовала момент, когда Ведьма решила наброситься на меня, и успела увернуться, прокатившись по траве. Никитич что-то кричал мне издали. Я отдышалась, медленно поднялась и стала петь. Шла к кобыле и пела. Потому что уже знала: если бы она хотела, то могла бы уже и покалечить меня и убить. Но она только напугала. Она не желала причинить мне зла. Может быть потому, что я оказалась не похожей на тех грубых и пахнущих алкоголем людей, которые искалечили её, и потом окружали здесь, на ферме. Я приближалась к кобыле. Та опустила голову, прижала уши и оскалилась. Но не убежала. И не напала на меня. Я подошла. На ладони - присоленный сухарь и кусочек сахара...

Уже не рассвет, а полуденное солнце освещало луг, когда моя ладонь впервые коснулась лошадиного загривка. Волна дрожи прошла по конской шкуре под кровоточащими пальцами. Ведьма всё же отблагодарила меня за лакомство... Душу переполнило чувство бесконечной любви к лошади, чувство, понятное лишь тем, кто с рождения болен лошадьми и не мыслит себя без них на этом свете. Чувство на уровне генетической памяти - памяти предков... То, что с детства заставляло моё сердце срываться в горячую бездну, в дыхание замирать, едва ветер доносил откуда-то цокот лошадиных подков. То, что меня - коренную горожанку, впервые прикоснувшуюся к живой лошади в 17 лет - гнало из дома, в лютый мороз, потому что где-то за городом, оказывается, были лошади, на которых за бутылку разрешалось покататься вокруг конюшни... И Эндига ощущала мою любовь. Я поняла это, когда её тёплые, нежные, бархатные губы бережно коснулись моих израненных пальцев. Коснулись, словно извиняясь...

Через две недели я выехала на Эндиге в поля. Шерсть её лоснилась на солнце, стриженная грива открыла крутой изгиб шеи, белая проточина на голове и ровненькие отметины на всех четырёх ногах ослепительно сияли в контрасте со слегка выгоревшей за лето вороной мастью. Лошадь всё ещё нервничала, дёргала повод и закладывала уши, но мне удавалось успокаивать её поглаживаниями и голосом. Когда я проезжала черед ферму, что бы выехать в луга, то заметила у хозяйского особняка несколько дорогих машин. На открытой веранде за столом сидели какие-то мужчины и женщины, и все, как один, провожали нас взглядом...

На следующей неделе пришло время отъезда. Я поручила Никитичу опекать без меня Эндигу, потому что только его одного кобыла подпускала к себе в моё отсутствие. С хозяином кобылы я договорилась, что он ничего не сделает с Эндигой, а я как можно скорее раздобуду денег, что бы её выкупить. Старый конюх смахнул слезу, прощаясь со мной...

На пятый день Никитича не стало. Сердце...

Я нашла деньги через месяц и сразу же позвонила фермеру. Он раздражённо сообщил мне, что, как только не стало конюха, проклятая кобыла вышибла дверь в деннике, и её выгнали из конюшни в табун. Эндигу присмотрел один из друзей фермера, уже тогда, когда впервые увидел подо мной на рыси. В отличие от меня, деньги он заплатил сразу. А я-то кто? В лошадях толком не разбираюсь.

Эндигу я больше не видела...

Многим позже я узнала её судьбу. Оказалось, что у нового хозяина Ведьма-Эндига продолжила свою войну. На случке она покалечила одного из конюхов, а жеребец получил перелом носовой кости. В табуне Ведьма ударила жерёбую кобылу, и ни та, ни жеребёнок не выжили из-за полученных осложнений. Под седло Эндига не давалась никому, и была готова пострадать, ради того, что бы вырваться из рук людей. Но последней каплей, переполнившей чашу терпения нового хозяина, стало вот что. Кобыла вроде бы покорилась, наконец, и позволила себя оседлать. Но, когда он поехал на ней по двору, демонстрируя гостям прекрасную лошадь, кобыла вдруг заартачилась и сбросила его. Фермер угодил прямо в навозную кучу. Ведьму поймали и долго били, а когда она обезумела от боли и начала яростно биться, кто-то выстрелил из ружья. Вся компания к тому времени была уже прилично пьяна.


...На память о том лете у меня осталось фото: на фоне ясного синего неба - вороная лошадь, грациозно выгнув шею, смотрит на меня выразительным глазом, взглядом, полным огня; ветер разметал по небу облака; одинокая птица застыла на их фоне где-то в вышине. На обороте фотографии я написала слова старого Никитича, сказанные мне памятным вечером, когда я впервые увидела Эндигу там, на лугу, за конюшней.

"Сердце животного так же открыто для любви, как и человеческое. Но лошадям труднее понять людскую несправедливость, потому что они на много честнее и бескорыстнее нас"


Бяка сентябрь 1999..jpg
AssOlkina нравится это.
You need to be logged in to comment