Конкурс "На острове Буяне"
Задание 8, дополнительное
КОФЕ ОТ СТАРОГО МИШЕЛЯ
Это было время, когда ещё были живы старые витражи Нотр-Дам, круассаны считали во франках, на телефонах нажимали кнопки, а международная связь по ним была непозволительной роскошью.
Мой заветный уголок - девятый округ Парижа, улица Бержер и маленький ресторанчик Бержер, главным достоянием которого был его владелец. Сам себя он называл "старый Мишель".
Номером своего телефона в Париже я указывала стационарный телефон ресторана. В моей языковой школе секретарь как-то удивленно спросила - "ты живёшь в ресторане?"
И я поняла, что самым честным будет ответ "да". Хоть официально моим адресом числилась соседняя гостиница.
- Катрин, скоро везде будут роботы, и старый Мишель станет не нужен!
(Ох, дорогой... мы и предположить не могли тогда, что беда будет точно не в роботах...)
- Катрин, мне звонила твоя мама. Она расстраивается из-за того, что ты куришь.
- Зачем ты ей сказал?
- Я ей не говорил, она сама мне сказала.
- Мишель, я не понимаю, на каком языке вы общаетесь с моей мамой? Ты не знаешь ни английского, ни русского. Она не знает французского. Ты сочиняешь, да?
- Катрин, у меня тоже была мама. Все мамы мира говорят на одном языке - на языке любви.
И они действительно общались почти каждый вечер. На каком-то неведомом языке, который не существовал нигде в мире вне их разговоров.
- Мишель, я бестолковая какая-то. Вот вроде и язык знаю, но слушаю иногда вашу молодежь - и ничего не понимаю!
- Я тоже, Катрин. Я тоже. Мы с тобой двое бестолковых в этом городе. Давай за это выпьем.
В тот день Париж был серее самого себя и серее ноября, который плакал над ним унылым, как испорченная шарманка, дождём. И по дороге к дому очень хотелось верить, что в ушах просто ещё хранится голос органа Сент-Эсташ - но увы, это был всего лишь гул нарастающей простуды с насморком.
Лязгу моих зубов, которым я огласила своё прибытие в ресторан, мог позавидовать отбойный молоток. Сочетанию красных глаз с красным носом и зелёной в остальных местах физиономией - средних амбиций чудовище. По зеркалу в дамской комнате показывали ужасы. С головы стекали слёзы дождя. В сумке страдала невыполненная домашка.
- Катрин, у тебя такой вид, словно ты сначала утонула в Ла-Манше, а потом долго оплакивала эту неудачу. Что тебе принести?
- Кофе, - просипела я, помня о домашнем задании. - Побольше и покрепче.
Мишель удалился, хмыкая по дороге, долго возился на кухне, напевая что-то то ли из Леграна, то ли из Бреля. Вернулся с внушительного вида чашкой, от которой шёл пар, и сказал:
- Пей!
Нос уже запахов не различал, оставалось только мимолетно попечалится, что вдохнуть кофейный аромат мне не суждено. И отхлебнула, не принюхиваясь.
По пищеводу пробежала стайка средней тяжести драконов. Обретя дар речи после первого глотка, я спросила:
- Что это?!
- Это тебя или вылечит, или убьёт, так что в любом случае не стоит беспокойства, - флегматично ответил Мишель. - Всего лишь коньяк, абсент, специи и кофе. Пей, девочка, не спорь со старым Мишелем.
Простуда прошла к утру, а домашка осталась несделанной. Преподаватель наутро мне сказала, опередив мои оправдания:
- Да-да, Катрин, ваш дедушка уже предупредил, что вы плохо себя чувствовали. Сегодня задание можете не сдавать. У вас замечательный дедушка, у него такой старый парижский выговор, который уже почти не услышишь в Париже.
"-Катрин, скоро везде будут роботы, и старый Мишель станет не нужен..."
Мой дорогой старый Мишель. Когда я пишу эти строки - скорее всего ты уже смотришь на меня из другого мира. Если этот мир вообще есть. Но ты мне нужен. Ты до сих пор мне нужен, поэтому в моём сердце для тебя тоже навсегда забронирован самый уютный столик. Как тот, что ты всегда держал свободным для меня - у окна, с уютным фонариком напротив, с видом на старые окна старого города.
